Отец Кенжалы Аязбаев родился в 1922 году. Казахстан в конце 20-х и в начале 30-х годов был охвачен голодом. Неурожай, тиф, холера валили людей с ног. К тому же был массовый падеж скота. Около 2 миллионов казахов умерли от голода, сотни, тысячи казахов эмигрировали в Китай, Монголию, Каракалпакию. Сотни детей оказались на улице беспризорными, среди них был мой отец. 

Ему было 6-7 лет, брату 9-10 лет. Это было на станции Челкар. По всей стране скитались беспризорные дети по базарам, вокзалам, попрошайничали, просили еду. 

Мой отец вспоминал: 

– Мы с братом не воровали, не попрошайничали. Ходили по округе, собирали дрова и относили в кочегарки, где нам давали еду. Недалеко от станции была пекарня, и запах свежего хлеба разносился на всю округу.

Через станцию проезжали товарняки, груженные углем, с платформ рассыпался уголь, мы с братом собирали и относили в пекарню, где нам давали буханку горячего хлеба. Тогда вкуснее хлеба ничего не было. 

На мне были дырявые башмаки, ноги промокали и мерзли, брат сажал меня на спину и переносил через лужи. Мы спали где придется, наши головы зудели от вшей. 

Помню, мы спали в каком-то подвале, меня сильно знобило. Стояла ночь, мой брат посадил меня на спину и понес куда-то. Мы долго шли, и эта дорога мне тогда казалась нескончаемой. Мы куда-то пришли, и люди в белых халатах меня унесли. Я заболел воспалением легких, была высокая температура. Не помню, сколько я там лежал, брат навестил меня один раз. В его глазах я видел спокойствие, и оно тогда казалось предательским, но спустя многие годы я понял. Это было спокойствие за меня, потому что я был в тепле и накормлен.

Выйдя оттуда, я снова оказался на улице. Не знаю, сколько бы мы так скитались, но по стране стали открывать детдома. Я оказался в Челкарском детском доме. Я видел, как наши лохмотья сжигали в баках, нас побрили, помыли, накормили, надели казенное белье. Я научился играть на балалайке, мандолине, не зная ни единой ноты.

Выйдя из детдома, мы поселились на квартире в городе. Как-то я услышал знакомый запах, это был запах пекущегося хлеба. Так я устроился на хлебозавод. 

Мне было 19. Началась война. В Актобе формировалась 312 и 101 стрелковые бригады. Нас с братом раскидали по разным фронтам, с тех пор я его не видел…

На войне я служил в пехоте, был связистом, ранен был, контужен, лежал в госпиталях. Солдатам приходили письма-треуголки от родных, но мне никто не писал… Приходили посылки из тыла с вязаными носками, варежками, табаком. Мы спали в холодных окопах по двое (так теплее), и в такие минуты я часто вспоминал «ту» буханку горячего хлеба. Когда не хватало хлеба, нас кормили перловой кашей, баландой. Ели мы и сырую пшеницу с полей, потом очень хотелось пить и часто крутило животы.

После войны я вернулся на свой хлебозавод. Как-то я ехал в автобусе, увидел девушку, она была маленькая, круглолицая. Через плечо у нее висела черная сумочка с билетиками. Мы познакомились, она тоже была сиротой. 

Мы жили на квартире у бабушки, она стала нам родной и близкой, мы начали строить свой дом из самана. Бабушка подарила нам корову, ведро для дойки, два одеяла и две подушки. С этого мы начали семейную жизнь. Потом родились дети. Вскоре бабушка умерла…

Наш отец Кенжалы Аязбаев привил нам бережное отношение к хлебу, так как знал ему цену. 45 лет он проработал на хлебозаводе, и каждый раз, вдыхая, он вспоминал тот запах из детства… запах пекущегося хлеба!

 – Куляш АЯЗБАЕВА, дочь участника войны